• Гиппиус Зинаида Николаевна

    Блок называл ее «Зеленоглазой наядой», Игорь Северянин – «Златоликой скандой», Александр Бенуа – «Принцесса Грёза», Лев Троцкий называл ее «Сатанессой и ведьмой», Мережковский – «Белой дьяволицей», Перцев – «Декадентской Мадонной с боттичеллиевской наружностью», Александр Бенуа добавлял, что «у нее еще была улыбка Джоконды», Брюсов упоминал о Зинаиде Прекрасной.



    Зинаи́да Никола́евна Ги́ппиус (по мужу Мережко́вская - русская поэтесса и писательница, драматург и литературный критик, одна из видных представителей «Серебряного века» русской культуры.
    Родилась 8 (20) ноября 1869, Белёв, Российская империя

    Род Гиппиусов ведет свое происхождение от некоего Адольфуса фон Гингста, который в XVI веке переселился из Мекленбурга в Москву, где сменил фамилию на фон Гиппиус и открыл первый в России книжный магазин. Семья оставалась по преимуществу немецкой, хотя случались браки с русскими - в жилах Зинаиды Николаевны русской крови было на три четверти.
    По необходимости, связанной со служебной деятельностью отца, семья часто переезжала с места на место, из-за чего дочь не получила полноценного образования; различные учебные заведения она посещала урывками, готовясь к экзаменам с гувернантками.
    Стихи будущая поэтесса начала писать с семи лет. В 1902 году в письме Валерию Брюсову она замечала: «В 1880 году, то есть когда мне было 11 лет, я уже писала стихи (причем очень верила во 'вдохновение' и старалась писать сразу, не отрывая пера от бумаги). Стихи мои всем казались 'испорченностью', но я их не скрывала. Должна оговориться, что я была нисколько не 'испорчена' и очень 'религиозна' при всём этом…» При этом девочка запоем читала, вела обширные дневники, охотно переписывалась со знакомыми и друзьями отца. Один из них, генерал Н. С. Драшусов, первым обратил внимание на юное дарование и посоветовал ей всерьёз заняться литературой.

    После смерти отца от туберкулёза в 1881 году, семья переезжает в Москву. Зинаида поступила в гимназию, но врачи обнаруживают у неё туберкулёз. Опасаясь за здоровие детей мать принимает решение уехать в крым. После они переезжают в Тифлис..



    В 1888 году Зинаида Гиппиус с матерью вновь отправилась на дачу в Боржом. Здесь она познакомилась с Д. С. Мережковским, незадолго до этого выпустившим в свет свою первую книгу стихов и в те дни путешествовавшим по Кавказу. Ощутив мгновенную духовную и интеллектуальную близость со своим новым знакомым, резко отличавшимся от её окружения, семнадцатилетняя Гиппиус на его предложение о замужестве не задумываясь ответила согласием.
    Вот странно! «Зинаида прекрасная» (именно так ее станет потом титуловать влюбленный в нее знаменитый поэт Валерий Брюсов) избрала себе в спутники жизни не высоченного, широкоплечего красавца с пламенным взором, а маленького человека, хрупкого, ниже ее ростом. Внешне он не производил впечатления какого-то мощного творца или мыслителя. Но был им! В хрупком теле бушевали огромные страсти, как выразилась одна из знавших Мережковского дам.

    О да, конечно, по словам Зинаиды, когда любишь человека, видишь его таким, каким его задумал бог. Но дело не только в том, что она разглядела под внешне невыразительной оболочкой кладезь красоты. Зинаида почувствовала в Мережковском поистине родственную душу! Может быть, единственную на всем свете… душу. Ведь в союзе двоих ее интересовало именно единение душ – без плотского соития.

    То есть так ей чудилось тогда, с высоты ее брезгливого и всеторжествующего девятнадцатилетия и ослепительной красоты…

    Окно мое высоко над землею,

    Высоко над землею.

    Я вижу только небо с вечернею зарею,

    С вечернею зарею.

    И небо кажется пустым и бледным,

    Таким пустым и бледным…

    Оно не сжалится над сердцем бедным,

    Над моим сердцем бедным.

    Увы, в печали безумной я умираю,

    Я умираю.

    Стремлюсь к тому, чего я не знаю,

    Не знаю…

    И это желание не знаю откуда

    Пришло, откуда.

    Но сердце хочет и просит чуда,

    Чуда!

    О, пусть будет то, чего не бывает,

    Никогда не бывает!

    Мне бледное небо чудес обещает,

    Оно обещает.

    Но плачу без слез о неверном обете,

    О неверном обете…

    Мне нужно то, чего нет на свете,

    Чего нет на свете.


    Ну да, она всегда желала и будет желать только того, «чего нет на свете, нет на свете»! «Я хочу невозможного, подснежников в июле, когда солнце сожгло и траву…» В этом и кроются основы ее будущего счастья и ее вечного несчастья.

    По окончании краткого свадебного путешествия они вернулись в столицу — сначала в маленькую, но уютную квартиру на Верейской улице, 12, снятую и обставленную молодым мужем, а в конце 1889 года — в квартиру в доходном Доме Мурузи, которую сняла для них, предложив в качестве свадебного подарка, мать Дмитрия Сергеевича.

    Дмитрий Сергеевич в ту молодую пору ощущал такое же отвращение к женской плоти, какое Зинаида чувствовала к плоти мужской. Он был убежден, что не встретит нигде в мире женщину-единомышленницу, которая немедленно после свадьбы не потащит его на брачное ложе… Бр-р, какой кошмар, какое мещанство! Однако и плотских отношений с мужчинами, которые тогда вдруг начали входить в дичайшую моду, особенно в интеллектуально-творческой среде, Мережковский еще боялся, считал, что это все определенно не для него. Поэтому, узнав Зинаиду, поговорив с ней, решил, что их встреча носит мистический характер и предопределена свыше.
    Зинаида тоже не сомневалась, что Дмитрий Сергеевич предназначен ей судьбой. Против судьбы идти нельзя, против бога – нельзя. Она была фаталисткой. Но очень странной фаталисткой – умела торговаться с судьбой, ладить с ней, спорить, порою сражаться, но при этом уверять всех окружающих, будто покорно тащится по воле своего рока.

    Как бы не так! Не зря же она спустя всего лишь шесть лет напишет-признается:
    *************
    Беспощадна моя дорога,

    Она меня к смерти ведет.

    НО ЛЮБЛЮ Я СЕБЯ, КАК БОГА, —

    Любовь мою душу спасет.
    ***********
    Ох, каких скандалов и воплей будут стоить ей эти строки насчет любви к себе, как к богу! Впрочем, именно этого Зинаида и добивалась всю жизнь: скандалов и воплей, да погромче.




    Гиппиус ее современники вряд ли считали гетеросексуальной, мало того, что ее проза, стихи, критические заметки имеют явно лесбийскую направленность, так ее еще называли скрытым гермафродитом. Все ее стихи написаны от мужского лица, единственным “женским” стихотворением было обращение к Дмитрию Философову, в которого она была влюблена в 1899 году. Она даже самостоятельно форсировала события, пытаясь близостью преодолеть барьер между ней и гомосексуалом Философовым, который открыто встречался и жил с Дягилевым. В Таормине, куда чета Мережковских приехала для просмотра фотографий фон Гледена, она и пыталась как-то определить их отношения.

    В 1905 г. происходит их разрыв, Философов просто сбегает от нее, “Зина, пойми…. Мне физически отвратительны воспоминания о наших сближениях… И тут вовсе не аскетизм или грех… В моих прежних половых отношениях был свой великий позор, но абсолютно иной, ничего общего с нынешним не имеющий… привязанность к плоти, только к плоти… Здесь же как раз обратное. При страшном устремлении к тебе всем духом… у меня выросла какая-то ненависть к твоей плоти, коренящаяся в чем-то физиологическом”… . Кстати, для нее это не впервые, называли же их союз с Мережковским, браком лесбиянки и гея. Впоследствии Философов сходится с Мережковскими и живёт с ними без малого 15 лет.


    Зинаида Гиппиус в домашней обстановке. 1914 год.

    Искания Гиппиус в то время не были одинокими, либерализм в общественной жизни сделал возможной бОльшую открытость гетеросексуальных отношений, зачастую беспорядочных браков и связей в богемной среде, привели они и к большей лояльности к гомосексуальным отношениям, в связи с чем в начале века многие открыто признавали свою нетрадиционную ориентацию, открыто проповедовали ее (Кузмин, Дягилев, Парнок и др.).


    Санкт-Петербург. 1910-е гг.

    Гиппиус приписывались и однополые «связи», в частности (в конце 1890-х — начале 1900-х годов) — с английской баронессой Елизаветой фон Овербек, которая сотрудничала с Мережковским как композитор, написав музыку к переведенным им трагедиям Еврипида и Софокла. Гиппиус посвятила несколько стихотворений баронессе, открыто признавалась в своей влюблённости и находилась с подругой в отношениях, которые «современники называли и чисто деловыми, и откровенно любовными».
    **********
    Сегодня имя твое я скрою
    И вслух - другим - не назову.
    Но ты услышишь, что я с тобою,
    Опять тобой - одной - живу.
    На влажном небе Звезда огромней,
    Дрожат - струясь - ея края.
    И в ночь смотрю я, и сердце помнит,
    Что эта ночь - твоя, твоя!
    Дай вновь увидеть родныя очи,
    Взглянуть в их Глубь - в ширь - и синь.
    Земное сердце великой Ночью
    В его тоске - о, не покинь!
    И все жаднее, все неуклонней
    Оно зовет - одну - тебя.
    Возьми же сердце мое в ладони,
    Согрей - утешь - утешь, любя...
    *************
    Многие отмечали при этом, что увлечения Гиппиус совершенно не обязательно подразумевали физическую близость; напротив (как отмечал В. Вульф), даже в Акиме Волынском «её пленило то, что он, подобно ей, собирался сохранить свою 'телесную чистоту'»[

    В начале 1890-х годов Мережковский начинает работу над трилогией «Христос и Антихрист»: сначала над романом «Юлиан Отступник», а затем над «Леонардо да Винчи», самым известным своим романом. Собирая материал для трилогии, Зинаида Николаевна и Дмитрий Сергеевич совершают два путешествия по Европе. Зинаида впервые попадает в Париж – город, который сразу же очаровал ее, и где впоследствии Мережковские проведут многие годы. По возвращении они поселяются на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы, в «доме Мурузи» – в доме, который благодаря им стал центром литературно-художественной и религиозно-философской жизни Петербурга.


    Дом Мурузи- В этом доме супруги прожили двадцать три года.

    Как-то так случилось, что очень скоро дом Гиппиус – Мережковского сделался этаким оазисом русской духовности начала XX века. По словам Андрея Белого, здесь «воистину творили культуру». Кто тут только не собирался из представителей творческой интеллигенции! Сначала, еще в 1890-е годы, в основном появлялись писатели старшего поколения: Полонский, Плещеев, Случевский, Суворин и другие. Зинаида любила их за «добродушное эпикурейство», которого была уже лишена современная ей молодежь, не умевшая радоваться жизни. Гиппиус от всей души кокетничала со старичками и со своей замечательной красотой, с зелеными глазами, необычайно бойкая, запросто очаровывала их.

    Постепенно, впрочем, в салоне начали собираться не только мэтры литературы и искусства, но и молодые писатели, поэты, художники.

    Именно здесь, без преувеличения можно сказать, зародился русский символизм, потому что один из его отцов-прародителей, Николай Минский был влюблен в «Зинаиду прекрасную». Как, впрочем, и Брюсов, не без участия которого утверждение сего явления в России состоялось. Салон Гиппиус – Мережковского был даже более влиятелен в творческой среде, чем «Башня» Вячеслава Иванова. Этот интеллектуальный развратник казался простоватым и банальным рядом со злой, утонченной Зинаидой и спокойным, медлительным, гениальным Мережковским. Ну, подумаешь, сплошное словоблудство и блудодейство на его «Башне», а здесь-то этак все… тонко, и бонтонно, и умно, и изысканно! Не побывав у Гиппиус, не заслужив ее и Мережковского одобрения, никто не мог быть удостоен чести зваться именно человеком бомонда. И не просто светского, а бомонда культурного и интеллектуального.



    Гиппиус была не только хозяйкой салона, которая собирала в своем доме интересных людей, но и вдохновительницей, подстрекательницей и горячей участницей всех случавшихся дискуссий, центром преломления разнородных мнений, суждений, позиций. Влияние Гиппиус на литературный процесс признавалось едва ли не всеми современниками. Ее называли «декадентской мадонной», вокруг нее роились слухи, сплетни, легенды, которые Гиппиус не только с удовольствием собирала, но и деятельно преумножала.

    Она очень любила мистификации. Например, писала мужу письма разными почерками, будто бы от поклонниц, в которых – в зависимости от ситуации, - ругала или хвалила его. Оппоненту могла написать письмо, написанное его же почерком, в котором продолжала ранее начатую дискуссию.
    Она активно участвовала в литературной и личной жизни своих современников.



    Постепенно знакомство с Гиппиус, посещение ее салона становится обязательным для начинающих литераторов символистского – и не только – толка. При ее активном содействии состоялся литературный дебют Александра Блока. Она вывела в люди начинающего Осипа Мандельштама. Ей принадлежит первая рецензия на стихи тогда еще никому не известного Сергея Есенина.
    Это о ней писал Бердяев в автобиографии "Самопознание": "Я считаю Зинаиду Николаевну очень замечательным человеком, но и очень мучительным. Меня всегда поражала ее змеиная холодность. В ней отсутствовала человеческая теплота. Явно была перемешанность женской природы с мужской, и трудно было определить, что сильнее. Было подлинное страдание. Зинаида Николаевна по природе несчастный человек".


    Гиппиус на рисунке И. Репина, 1894 год.

    Критиком она была знаменитейшим. Обычно она писала под мужскими псевдонимами (Г-с; Денисов, Л.; З.Г.; Кр., А.; Крайний, А.; Крайний, Антон; Мережковский, Д.; Товарищ Герман; Х.) , самый известный из которых – Антон Крайний, но все знали, кто скрывается за этими мужскими масками. Проницательная, дерзкая, в иронически-афористичном тоне Гиппиус писала обо всем, что заслуживало хоть малейшего внимания. Ее острого языка боялись, ее многие ненавидели, но к мнению Антона Крайнего прислушивались все.

    Стихи, которые она всегда подписывала своим именем, были написаны в основном от мужского лица. В этом была и доля эпатажа, и проявление ее действительно в чем-то мужской натуры (недаром говорили, что в их семье Гиппиус – муж, а Мережковский – жена; она оплодотворяет его, а он вынашивает ее идеи), и игра. Зинаида Николаевна была непоколебимо уверена в собственной исключительности и значимости, и всячески пыталась это подчеркнуть.

    Обожала играть людьми, ставить над ними своеобразные эксперименты. Сначала привлекает их выражением глубокой заинтересованности, очаровывает своей несомненной красотой и обаянием, а затем – отталкивает надменностью, насмешливостью, холодным презрением. При ее незаурядном уме это было несложно. Ее любимыми развлечениями было дерзить людям, конфузить их, ставить в неловкое положение и наблюдать за реакцией. Гиппиус могла принять малознакомого человека в спальне, неодетой, а то и вовсе принимая ванну. В историю вошли и знаменитая лорнетка, которой близорукая Зинаида Николаевна пользовалась с вызывающей бесцеремонностью, и ожерелье, сделанное из обручальных колец ее поклонников.

    Поэт Владимир Соловьев так представил Зинаиду Гиппиус:

    Я – молодая сатиресса,

    Я – бес.

    Я вся живу для интереса

    Телес.

    Таю под юбкою копыта

    И хвост…

    Посмотрит кто на них сердито —

    Прохвост!

    Гиппиус сознательно провоцировала окружающих на отрицательные чувства в свой адрес. Ей нравилось, когда ее называли «ведьмой» – это подтверждало, что тот «демонический» образ, который она усиленно культивировала, успешно работает.
    Бросая вызов публике, она и десять лет спустя после свадьбы с Мережковским появлялась на людях с косой – подчеркнутым признаком девственности. Вообще, она позволяла себе все, что запрещалось остальным. Например, носила мужские наряды (такой изобразил ее на известнейшем портрете Лев Бакст).


    Гиппиус испытывала пристрастие к мужской одежде, мужским псевдонимам, мужскому лирическому «я» в поэзии и курила ароматизированные папиросы.

    Или шила себе платья, на которые в недоумении и ужасе оглядывались прохожие и в Петербурге, и в Париже, до неприличия явно пользовалась косметикой – на нежную белую кожу накладывала толстый слой пудры кирпичного цвета. А в 1905 году, задолго до Коко Шанель, сделала короткую стрижку.

    Она пыталась скрыть свое истинное лицо, пытаясь таким образом научиться не страдать. Обладающая ранимой, сверхчувствительной натурой, Гиппиус специально ломала, переделывала себя, чтобы обрести психологическую защиту, обрасти панцирем, охраняющим ее душу от повреждений. А поскольку, как известно, лучший способ защиты – нападение, Зинаида Николаевна и избрала столь вызывающий стиль поведения…


    Гиппиус на портрете Л. Бакста. 1906 год
    ***
    Людмила Колодяжная

    Перечеркнув белый
    холст,
    во весь несмелый
    свой рост,

    тенью точёной
    вытянулась
    утончённая
    Гиппиус.

    Взглядом зелёным,
    из-под век,
    глядит утомлённо
    Серебряный век.

    С осиной фигурой
    узкой –
    хранительница культуры
    русской.

    Но прежде чем точкой
    стихи завершу,
    найду ее строчку
    которой дышу...

    Строки, из света
    св’итые:
    «Стихи поэта
    любого – молитвы...»


    ***

    Огромное место в системе ценностей Зинаиды Гиппиус занимали проблемы духа и религии. Именно Гиппиус принадлежала идея знаменитых Религиозно-философских собраний (1901-1903 годы), сыгравших значительную роль в русском религиозном возрождении начала XX века. На этих собраниях творческая интеллигенция вместе с представителями официальной церкви обсуждала вопросы веры. Гиппиус была одним из членов-учредителей и непременной участницей всех заседаний.
    На первое собрание она явилась в глухом черном просвечивающем платье на розовой подкладке. При каждом движении создавалось впечатление обнаженного тела. Присутствующие на собрании церковные иерархи смущались и стыдливо отводили глаза…

    К октябрьской революции 1917 Гиппиус отнеслась с непримиримой вражебностью, памятником которой стали книга «Последние стихи. 1914-1918» (1918) и «Петербургские дневники», частично опубликованные в эмигрантской периодике 1920-х годов, затем изданные по-английски в 1975 и по-русски в 1982 (большая их часть была обнаружена в Публичной библиотеке С.-Петербурга в 1990). И в поэзии Зинаиды Гиппиус этого времени (книга «Стихи. Дневник 1911-1921», 1922), и в ее дневниковых записях, и в литературно-критических статьях на страницах газеты «Общее дело» преобладает эсхатологическая нота: Россия погибла безвозвратно, наступает царство Антихриста, на развалинах рухнувшей культуры бушует озверение. Хроникой телесного и духовного умирания старого мира становятся дневники, которые Зинаида Гиппиус понимала как литературный жанр, обладающий уникальной способностью запечатлеть «само течение жизни», фиксируя «исчезнувшие из памяти мелочи», по которым потомки и составят относительно достоверную картину трагического события.


    Д.В.Философов, Д.С.Мережковский, З.Н.Гиппиус, В.А.Злобин. Исход из Советской России. Конец 1919 – начало 1920 года

    Ненависть к революции заставила Зинаиду Гиппиус порвать с теми, кто ее принял, — с Блоком, Брюсовым, А. Белым. История этого разрыва и реконструкция идейных коллизий, которые привели к октябрьской катастрофе, сделавшей неизбежной конфронтацию былых союзников по литературе, составляет основной внутренний сюжет мемуарного цикла Гиппиус «Живые лица» (1925). Сама революция описывается (наперекор Блоку, увидевшему в ней взрыв стихий и очистительный ураган) как «тягучее удушье» однообразных дней, как «скука потрясающая», хотя чудовищность этих будней внушала одно желание: «Хорошо бы ослепнуть и оглохнуть». В корне всего происходящего «лежит Громадное Безумие». Тем важнее, согласно Гиппиус, сохранить позицию «здравого ума и твердой памяти».



    Художественное творчество Зинаиды Гиппиус в годы эмиграции начинает затухать, она все больше проникается убеждением, что поэт не в состоянии работать вдали от России: в его душе воцаряется «тяжелый холод», она мертва, как «убитый ястреб». Эта метафора становится ключевой в последнем сборнике Гиппиус «Сияния» (1938), где преобладают мотивы одиночества и все увидено взглядом «идущего мимо» (заглавие важных для поздней Гиппиус стихов, напечатанных в 1924). Попытки примирения с миром перед лицом близкого прощания с ним сменяются декларациями непримиренности с насилием и злом. Бунин, подразумевая стилистику Гиппиус, не признающую открытой эмоциональности и часто построенную на использовании оксюморонов, называл ее поэзию «электрическими стихами», Ходасевич, рецензируя «Сияния», писал о «своеобразном внутреннем борении поэтической души с непоэтическим умом».



    По инициативе Зинаиды Гиппиус было создано общество «Зеленая лампа» (1925-1940), которое должно было объединить разные литературные круги эмиграции, если они принимали тот взгляд на призвание русской культуры за пределами советской России, который вдохновительница этих воскресных собраний сформулировала в самом начале деятельности кружка: необходимо учиться истинной свободе мнений и слова, а это невозможно, если не отказаться от «заветов» старой либерально-гуманистической традиции. Сама «Зеленая лампа», однако, страдала идеологической нетерпимостью, что порождало многочисленные конфликты.

    После смерти Мережковского в 1941 Гиппиус, подвергашаяся остракизму из-за двусмысленной позиции в отношении фашизма, посвятила свои последние годы работе над его биографией, оставшейся неоконченной (издана в 1951).

    9 сентября 1945 года Зинаида Николаевна скончалась, пережив мужа на четыре года. И ей тоже исполнилось 76.

    Кстати сказать, после смерти мужа Зинаида Николаевна была немного не в себе. Она едва не покончила с собой – пыталась выброситься из окна. Но вдруг успокоилась, уверяла всех, что Дмитрий Сергеевич жив, что приходит к ней и разговаривает с нею. И ждет ее, но не торопит, уверяет, что дождется…

    Ее смерть вызвала целый взрыв самых разных эмоций среди еще остававшихся в живых русских эмигрантов. Те, кто ненавидел Зинаиду Николаевну и искренне считал ее ведьмой, даже не верили в ее смерть: приходили, чтобы лично убедиться в том, что она мертва, стучали по гробу палками. Те, кто уважал и ценил ее (трудно сказать – «любил»…), видели в ее смерти конец целой эпохи. Семидесятипятилетний Иван Бунин, никогда не приходивший на похороны, все же преодолел свой панический страх перед всем, что касалось мира иного, и явился на панихиду.

    Зинаиду Николаевну похоронили на русском кладбище Сен-Женевьев-дю-Буа, рядом с Мережковским.

    Говорят, впрочем, что там, куда все уходят и куда даже когда-нибудь (мыслимо ли это, возможно ли представить?!) уйдем и мы, люди снова обретают свой молодой и прекрасный облик. Наверное, Зинаиду Николаевну тешило и грело перед смертью только это. Страшного суда она не боялась. «Загробная жизнь ею не отрицалась, но чтобы Господь Бог взял на себя смелость судить Зинаиду Гиппиус – это даже допустить было нелепо», – вспоминала вечная насмешница Тэффи.

    Ничего смешного тут нет. «Есть люди, которые как будто выделаны машиной на заводе, выпущены на свет Божий целыми однородными сериями, и есть другие, как бы „ручной работы“, – и такой была Гиппиус», – гениально отозвался о ней Георгий Адамович.

    В наше время выразились бы так: «Ручная работа! Теперь таких не делают!»

    Как это ни печально, не делают-таки…


    творчество:
    стихи
    проза, драматургия, критика


    Источники:
    webcitation.org/,
    e-reading.org.ua/
    narod.ru/Queer/
    russianculture.ru/,
    rulex.ru/,
    russia.rin.ru/